Лиам наконец посмотрел на меня. В его глазах было то, чего я боялась больше всего — сомнение. Не злость. Не ненависть. А трещина. Та самая, через которую можно потерять ребёнка навсегда.

— Он сказал, что ты должна… признать, что врала, — выдохнул он. — Публично. Перед комиссией. Перед руководством. Сказать, что ты сама решила растить нас одна и запретила ему с нами общаться.

Я рассмеялась. Резко. Почти истерично.

— Это абсурд. Он исчез. Он бросил нас. У меня есть сообщения, письма, я искала его—

— Он сказал, что у него есть документы, — перебил Ноа. — Что ты якобы не вписала его в свидетельства. Что ты скрывала нас. Что у него всё записано.

Я почувствовала, как ноги подкашиваются. Села прямо на пол, не снимая куртки.

— И… если я не соглашусь? — спросила я, уже зная ответ.

Лиам сжал кулаки.

— Тогда он «сделает всё, чтобы мы не продолжили учёбу». Его слова. Он сказал, что у него достаточно влияния. Что нам лучше выбрать отца, который может дать нам будущее… а не мать, которая «застряла в прошлом».

Тишина в комнате стала удушающей.

— Он сказал, что вы должны… — я замолчала, потому что горло сжалось. — Он сказал, что вы должны перестать со мной общаться?

Ноа кивнул. Медленно. Как будто извиняясь.

— Пока ты не согласишься.

Это был не разговор. Это был ультиматум. Холодный. Расчётливый. И идеально выстроенный.

В ту ночь я не спала. Я сидела на кухне, перебирая в голове годы жизни, которые он вычеркнул. Первые шаги мальчиков. Их болезни. Школьные утренники. Сломанные велосипеды. Ночи с температурой и пустым кошельком. Всё то, что он не видел — и теперь пытался украсть.

Утром я пошла к нему.

Его кабинет был стеклянный. Светлый. Безупречный. Он сидел за столом в дорогом костюме, уверенный, спокойный, словно перед ним не стояла женщина, чью жизнь он разрушил дважды.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал он, улыбаясь. — Материнство тебе к лицу.

Я не ответила.

— Ты пришла, значит, понимаешь серьёзность ситуации, — продолжил он. — Я не враг. Я просто хочу быть частью жизни своих сыновей.

— Ты исчез, — сказала я тихо. — А теперь шантажируешь их будущим.

Он пожал плечами.

— Истина — гибкая вещь. Особенно когда у тебя есть власть.

— Ты хочешь, чтобы я солгала.

— Я хочу, чтобы ты исправила версию, — спокойно ответил он. — И тогда всё будет хорошо. Мальчики останутся в программе. Я буду рядом. Ты — тоже. На расстоянии.

Я встала.

— Я не продам своих детей.

Его улыбка исчезла.

— Тогда ты их потеряешь.

Я вышла, дрожа. Но вместо того чтобы сломаться — я начала действовать.

Я нашла старые электронные письма. Сообщения, которые он так и не открыл. Я подняла медицинские записи, заявления, школьные документы. Нашла учителя, который помнил, как я просила связаться с отцом детей. Нашла адвоката, который согласился помочь бесплатно, когда услышал историю.

Через неделю комиссия была собрана.

Эван был уверен. Самоуверен. Пока я не включила запись. Его голос. Его фразы. Его условия. Его угроза.

В зале стало тихо.

Когда я закончила, Ноа и Лиам сидели, держась за руки. Они не смотрели на него. Они смотрели на меня.

Решение было принято быстро.

Его отстранили. Немедленно. Началось расследование.

Но самое главное произошло потом.

В тот вечер мальчики пришли ко мне.

— Прости, мам, — прошептал Лиам. — Мы поверили. Потому что хотели верить.

Я обняла их. Крепко. Как тогда, в семнадцать. Как всегда.

Некоторые мужчины уходят навсегда.

А некоторые возвращаются… чтобы разрушить.

Но иногда правда оказывается сильнее власти.

И материнская любовь — сильнее шантажа.