Антуан аккуратно вытряхнул его на стол. Комната замерла. Даже Габин перестал вертеться, будто почувствовал, что воздух вокруг стал тяжелым.

Ткань развернулась, и внутри показалась маленькая, детская записка, сложенная вчетверо. Но её края были порваны, а буквы — будто выведены дрожащей рукой.
На секунду воцарилась такая тишина, что было слышно, как старые стены дома скрипят от ветра.

Антуан медленно развернул бумагу. И в тот миг Софи побледнела так резко, будто у неё из-под ног выбили землю.
Потому что в записке, написанной неровным почерком, стояла фраза:

«Он сказал, что вернётся за ним. Сказал, что мальчик — его. Мальчик не должен говорить. Никому».

Папка вздрогнул. Лицо Софи исказилось, будто ее ударили в живот.

— Что… что это значит? — прошептала она, хватаясь за стол.
— Кто «он»? — спросил Антуан, хотя голос уже подсказывал, что он догадывается.

Но записка была лишь началом.

Когда Антуан попытался ещё раз ощупать подкладку куртки, он нащупал что-то твёрдое. Маленькая коробочка, тщательно зашитая между слоями ткани. Он разорвал шов и достал её.

Коробочка была ржавая, старая. Словно пролежала в земле много лет. Щёлкнул замок — и крышка открылась.

Внутри лежали:

маленькое детское кольцо, погнутое и потемневшее

прядь светлых волос, аккуратно перевязанная ниткой

и ещё одна, короткая записка

Антуан, хоть и был рыбаком, а не человеком впечатлительным, побледнел до синевы.
Софи отшатнулась, потому что на записке было написано:

«Я возьму его, когда он будет готов. Ты знаешь, что он не твой. Он — мой. Его мать обещала».

Софи вскрикнула:

— Это… это какой-то розыгрыш! Чья-то злая шутка!
Но Трюфель в этот момент снова зарычал — низко, глухо, будто что-то невидимое входило в дом.

Антуан резко повернулся к жене:

— Софи. Почему это было зашито в его одежду? Почему я не знал? Почему Лéo ходит в лохмотьях, а у нас в доме происходят такие вещи?!
— Я… я не знаю! Я клянусь! — завизжала она, но взгляд её метался, выдавая страх, который никак не объяснялся словами.

Лео молчал. Стоял в углу, держа брата за руку. И смотрел так тихо, так пусто, что это было страшнее любого крика.

Антуан присел перед сыном:

— Лео… Скажи честно. Кто дал тебе эту записку? Кто зашил это в твою куртку?

Мальчик посмотрел на него своим огромным, почти прозрачным взглядом… и сказал лишь одно:

— Он приходит ночью.

Ветер снаружи ударил в окно так резко, что стекло дрогнуло. Софи вскрикнула.
Трюфель поднялся на лапы, оскалился и уставился в тёмный коридор дома.

Антуан почувствовал, как у него холодеют ладони.

— Кто приходит? — спросил он.
— Мужчина. Большой. Чёрный… весь в грязи, — прошептал Лео. — Он стоит у моей кровати. Он говорит, что я должен идти с ним, когда он позовёт.

Софи рухнула на стул:

— Это… это бред! Ему семь лет, он выдумывает!
Но в этот момент Габин — младший — резко повернулся к двери и заплакал так, как никогда прежде.

Будто видел то, что взрослые ещё не замечали.

Антуан сжал кулаки.

— Мы идём в полицию. Сейчас же. Это не игрушки.

Но не успели они выйти из дома, как Трюфель снова залаял — на лестницу, ведущую на второй этаж.
Лай был таким яростным, что даже стены задрожали.

Антуан, дрожа, поднялся по ступеням. Каждый шаг давался как в кошмаре.

Он распахнул дверь комнаты Лео.

И увидел под кроватью глубокую, свежевырытую яму, будто кто-то копал её изнутри… голыми руками.

На дне лежал большой, тяжёлый след чьей-то обуви. След, которого точно не мог оставить ребёнок.

Софи, увидев это, упала на колени:

— Господи… кто это сделал? Кто приходил в дом?!

Антуан медленно поднял глаза на сына.
Лео стоял тихо-тихо.
И произнёс, почти беззвучно:

— Он сказал, что скоро вернётся. Сегодня ночью.

И в этот момент все поняли:
Трюфель лаял не на ребёнка.
Он лаял на того, кто уже стоял возле Лео…
но был невидим для остальных.