— Я разговариваю с внучкой Сергея Воронина? — спросила женщина.

— Да… — ответила я почти шёпотом.

Раздалось шелестение бумаг, а затем короткая фраза, от которой у меня внутри всё оборвалось:

— Вам необходимо явиться в наследственное управление. Нужно подписать документы. И… следовать определённым указаниям.

— Указаниям? — переспросила я, не веря своим ушам.

— Ваш дед оставил очень конкретные распоряжения.

Щелчок. Трубка повисла.

Ни соболезнований, ни нормального объяснения. Просто приказ.

На следующий день я туда пошла. На мне была слишком большая куртка, пропитанная запахом его дома — горького кофе, старого дерева и машинного масла. Коридоры казённого здания пахли дезинфицирующим средством и бумагой — так пахнут места, где решаются судьбы без намёка на человеческие чувства.

Сотрудница с узкими очками протянула мне тяжёлый коричневый конверт.

— Это только вам, — сказала она.

Внутри оказались ключи, несколько заверенных бумаг и письмо — написанное аккуратным, уверенным, знакомым почерком. Его почерком.

Я вдохнула и открыла письмо.

Киддо, если ты читаешь это письмо — меня уже нет.

Сделай именно то, о чём прошу. Возьми ключи. Приди в голубой дом на улице Миллера. Никого с собой не бери. Там ты найдёшь правду.

И что бы ты ни почувствовала — знай: я любил тебя.

Я перечитала письмо трижды. Руки дрожали. Адрес ничего мне не говорил.

Почему у него вообще был дом на той улице?
И почему он никогда о нём не упоминал?

Я могла развернуться и уйти домой, снова утонув в собственном горе. Но вместо этого меня толкнул вперёд странный коктейль из страха, боли и обжигающего любопытства.

Дом на Миллер-стрит оказался небольшим, облезлым, с захламлённым двором, где сорняки росли по колено. Он выглядел как начало триллера.

Я остановилась у двери, пытаясь заставить себя дышать, пока в голове не всплыл его хрипловатый, упёртый голос:
«Она будет со мной. И точка.»

Я повернула ключ.

Внутри не пахло плесенью, не пахло смертью. Пахло дезинфекцией и годами залежавшейся пылью, как в закрытых медицинских кабинетах.

Шторы были задвинуты. Мебели почти не было — только металлический стул и массивный шкаф с кодовым замком.

Сердце било так громко, что я слышала его в ушах.

Я обошла шкаф и заметила на боку приклеенную фотографию: женщина держала младенца на руках.

Женщина была странно похожа на меня.

Но это была не моя мать.
И ребёнок на фото — не я.

Меня бросило в холод.

Я перерыла всю комнату. На полке за папками нашла небольшой диктофон. На обратной стороне было нацарапано ножом: ДЕД.

Я нажала «play».

Комнату заполнил его голос — старый, осипший, с тяжёлыми паузами для вдоха.

— Если ты это слушаешь… значит, имеешь право знать. Я лгал, чтобы защитить тебя. Твои родители не погибли в аварии. Их убили. И… в этом есть моя вина.

Я застыла, не в силах издать ни звука.

Он продолжил, намного слабее:

— Твоя мать не была моей родной дочерью. Я нашёл её в день её рождения. Там был пожар… тела… крики… и младенец в пластиковой тазике, который орал до хрипоты. Я забрал её. Думал, на этом всё закончится. Но ошибся. Через тридцать лет они нашли её… и началось снова.

Я остановила запись. Мир качнулся.

В остальных аудиофайлах были имена, даты, переезды, легенды, скрытность. Всё, что я принимала за нищету, оказалось защитой.

Последняя запись была сделана за несколько дней до его смерти.

— Твоих родителей убили потому, что они докопались до правды. Я сменил тебе имя, спрятал деньги, замёл следы. Мы не были бедными — мы были в бегах. Я не знаю, кем был — героем или преступником. Но тебя… тебя я никогда не пожалел. Ты — единственное чистое, что у меня было. Я любил тебя.

Запись оборвалась.

В комнате повисла тишина, тяжёлая и окончательная.

Я закричала — долго, пока горло не начало болеть. Я хотела, чтобы он был жив — не для объятий, а чтобы спросить его какое он имел право.

Две недели назад я похоронила своего деда.

В тот день я похоронила всю свою версию прошлого.

Когда я вышла из дома, солнце ударило в глаза. Я уже не была прежней.

И одна мысль прожгла мозг до основания:

Те, кто убил моих родителей, — живы.

И восемнадцать лет назад они допустили ошибку:

Они оставили меня в живых.