Я смотрел на этот маленький праздник и пытался поверить, что он действительно относится ко мне. Девяносто семь. Цифра, до которой мало кто доживает даже в фильмах, не говоря уж о реальности.

Телефон молчал.

Каждые несколько секунд я бросал взгляд на экран, будто ждал, что изменится весь мир, а вместе с ним и я. Но мир стоял на месте. Да и я тоже.

Я направил взгляд к окну. С улицы доносились чужие голоса, смех, какие-то споры, детские выкрики. Люди там жили, будто им отведено вечность, и ни один день не считался потерянным. Я же жил в тишине, где один день похож на другой, пока не закончится линейка.

Я долго не ел торт. Просто сидел. Смотрел на свечу, как будто она могла рассказать, что будет дальше.

Телефон дрогнул.

Я даже вздрогнул — звук был слишком резким для моей комнаты, привыкшей к молчанию. Дрожащими пальцами я взял аппарат. Сообщение от номера, который я не видел на экране слишком много лет.

«Кто это?»

Никакого имени, никакого тепла. Сухая фраза, как с чужого рабочего компьютера. И все же я знал — это был он. Мой сын. Все буквы, все пробелы, все молчание между ними — узнаваемо.

Я ответил:

«Отец. Ты когда-то звонил мне. Очень давно.»

Секунды тянулись, как свинец. Я видел в отражении старика с блеклыми глазами, который почему-то еще ждет, что что-то может измениться. Что можно вернуть даже то, что умерло уже при жизни.

Новое сообщение:

«Зачем вы пишете на мой номер?»

Я перечитал фразу несколько раз. Ей было что-то не то — слишком холодно, слишком отстраненно, словно я писал не сыну, а незнакомому оператору колл-центра.

Я набрал:

«Сегодня мне 97. Хотел… просто хотел разделить минуту.»

Ответ пришел почти сразу:

«Мой отец умер восемь лет назад. Перестаньте.»

Я положил телефон на стол. Мои руки затряслись — не от жалости к себе, а от того, что я вдруг осознал: восемь лет. Он уже восемь лет живет с мыслью, что меня нет. Что я мертв. Что где-то была могила, траурные слова, слезы или их отсутствие — я не знаю. Но факт оставался фактом: я был похоронен в чужой истории. Зачеркнут. Стерт.

Все, что у меня было — это маленький торт, свеча и номер, который давно не принадлежал моему сыну.

Я не плакал. Девяносто семь лет — слишком много для слез, слишком мало для примирения.

Я снова взял телефон. Мне казалось важным закончить как-то правильно, даже если правильность будет видна только мне.

Я написал:

«Простите. Думал, он все еще здесь. Поздравили бы меня, если могли. Всего доброго.»

Ответ не пришел.

Я потушил свечу. Дым медленно поднялся вверх, оставив легкий запах горелого воска. В этот момент у меня возникло странное ощущение, будто вместе с этим дымком уходит последняя невысказанная надежда.

Я снова сел у окна. Двор жил своей жизнью. Машины, разговоры, ветер. Люди проходили так близко, что я мог рассмотреть их лица через стекло, но между нами была стена — тонкая, прозрачная и непреодолимая.

Я связал руки на коленях и вдруг вспомнил день, когда отдал сына в первый класс. Его маленькие туфли, немного завязанные не на ту дырку, слишком большой рюкзак и взгляд — быстрый, живой, жадный до нового. Тогда я подумал: «Этот мальчик будет жить лучше меня.» И был уверен в этом, как в утреннем солнце.

Потом — служба, работа, бессонные ночи, больницы, похороны друзей, переезды, потерянные документы, новые жены, старые ошибки. Жизнь, которая разрывает связи быстрее, чем ты успеваешь их завязать.

Я попробовал вспомнить, когда именно все остановилось. Когда дружба стала короткими открытками на праздники, когда любовь стала короткими «позвони как сможешь», когда семья стала набором номеров, хранящихся в телефоне.

Я не нашел ответа.

Стук.

Резкий, неожиданно громкий. Я даже дернулся — редко кто приходил ко мне. Я подошел к двери. Открыл.

На пороге стоял худой почтальон с большой сумкой.

— Это вы мистер Л.? — спросил он.

Я кивнул.

— Вам письмо. Настоящее. На бумаге.

Он протянул конверт. Я хотел спросить, от кого, но он уже уходил, растворяясь в шуме улицы.

Я вернулся в комнату. Закрыл дверь. Сел на край кровати и посмотрел на конверт. Бумага была плотной, слегка пожелтевшей. Почерк аккуратный, уверенный.

Я разорвал край. Внутри был всего один лист.

«Если ты еще жив и читаешь это, знай — я хотел найти тебя. Но мне сказали, что ты умер. Я долго пытался узнать правду, но не смог. Пишу сюда, по последнему адресу, который у меня остался. Если письмо тебя достигнет — ответь. Ты все еще мой отец, несмотря ни на что. Э. Л.»

Я замер. Лист дрожал в руках. Тот, кто писал это, не имел ничего общего с тем холодным номером, который только что сказал мне «перестаньте». Это было письмо сына. Настоящего. Живого. Того, кого я помнил. И которого я потерял.

Датировано оно было семь лет назад.

Семь лет письмо шло по людям, адресам, бюро, мешкам, складах, пыльных ящиках. А потом оказалось в моих руках в тот день, когда я больше всего боялся остаться окончатель