Он огляделся: никто не смотрел, никто не обращал на него внимания. Казалось, все были слишком заняты приготовлением, сплетнями, списками. Никому не было дела до того, что сейчас маленькая девочка в коляске просит танец у школьного дворника.

Но именно это и заставило его грудь сжаться.

— Ты уверена? — тихо спросил он, глядя на неё так, как давно не смотрел ни на кого — с чем-то вроде трепета.

Она кивнула.

И тогда произошло то, что в других обстоятельствах он бы назвал сумасшествием.

Аарон опустил швабру, подошёл к ней и аккуратно взял её ладонь. Её пальцы были холодными, почти прозрачными, но при этом в них чувствовалась сила — тихая, упрямая сила человека, который слишком много испытал для своих лет. Он осторожно развернул её кресло в центр зала, под мягкий свет гирлянд.

Музыка ещё не играла. Только гул голосов и редкие звуки шагов.

И всё же они начали двигаться.

Он слегка толкал её кресло вперёд, назад, по кругу. Она подняла голову — и впервые за всё время он увидел, как в её глазах вспыхивает что-то похожее на радость.

Она смеялась. Тихо, но искренне.

Спустя пару секунд Аарон понял, что танцует. Что забывает о своей форме, о своих мозолях, о боли в спине, о том, кем его считают другие. Он двигался с ней так легко, будто делал это всю жизнь. Будто кто-то сверху на секунду снял с него груз, дав возможность просто быть… человеком.

— Ты очень хорошо танцуешь, — сказала она. — Лучше, чем многие.

Он хотел пошутить, но горло предательски перехватило.

Именно в этот момент раздался щелчок камеры.

Аарон обернулся — и замер. В дверях стояла женщина. Длинные каштановые волосы спадали на плечи, глаза были широко раскрыты, но не от удивления. От шока.

Она держала телефон, а её рука дрожала.

Мать девочки.

Мать, которая исчезла на мгновение — и вернулась увидеть, как неизвестный мужчина танцует с её дочерью-инвалидом.

Аарон почувствовал, как внутри всё обрывается. Он резко отступил назад, почти споткнувшись о собственную швабру.

— Простите… я… она попросила… — запинаясь, начал он.

Но девочка подняла голову и воскликнула:

— Мам, это лучший танец в моей жизни!

Эти слова ударили в воздухе, как гром.

Женщина медленно подошла. Смотрела то на Аарона, то на свою дочь. И в её взгляде не было злости — только растерянность, смешанная с чем-то, что он не мог распознать.

— Я… вышла на минуту, позвонить, — тихо сказала она. — А вернулась… и увидела… это.

Она снова взглянула на Аарона.

Её глаза были полны эмоций — слишком сильных, чтобы определить их сразу.

— Люси обычно не танцует, — сказала женщина почти шёпотом. — Она боится. Боится, что над ней будут смеяться. Боится, что упадёт. Боится… всего.

Аарон стоял неподвижно, как скованное железо.

Женщина медленно опустилась на колени рядом с дочерью, осторожно погладила её по волосам.

— Но сейчас… — она подняла глаза на Аарона, — она улыбается так, как я не видела много месяцев.

Её голос дрогнул.

— Скажите… — она глубоко вдохнула, — кто вы?

Простой вопрос. Но Аарону казалось, что каждый звук — как нож.

Он хотел сказать: «Никто».
Хотел сказать: «Уборщик».
Хотел сказать: «Человек, который просто хотел сделать маленького человека счастливым».

Но вместо этого он произнёс:

— Я… Аарон.

Она кивнула.

— Я Мэриэл, — сказала она. — Мама Люси.

Её голос стал твёрже, но не холодным, а каким-то… решительным.

— И я думаю… вы только что сделали то, что не смогли сделать десятки врачей, педагогов и психологов.

Аарон моргнул, не веря своим ушам.

— Вы дали ей веру в себя.

И только он хотел ответить, как раздался сильный хлопок двери.

В спортзал вошёл мужчина — высокий, уверенный, одетый идеально, будто только что с деловой встречи. Его взгляд мгновенно впился в Аарона.

— Что здесь происходит? — спросил он глухо.

Мэриэл резко выпрямилась. Люси сжалась в кресле.

Аарон впервые за всё время почувствовал настоящий страх.

И именно сейчас станет ясно:
случайный танец между дворником и девочкой-инвалидом станет причиной шока, который изменит жизни всех троих…