В кухне тихо потрескивал газ, на столе остывал чайник, и этот бытовой звук казался издевательством — слишком «нормальным» для того, что он только что увидел в сарае.

Жена медленно поставила телефон на стол. Пальцы у неё дрожали, но в глазах дрожи не было — там мелькнула злость, быстро спрятанная под маской усталости.

— Ты не должен был видеть… — выдавила она наконец, будто оправдывалась не перед ним, а перед собой. — Я старалась, как могла.

— Старалась? — он почти не узнавал собственный голос. — Она сидит на тряпках, ест плесень и… у неё следы от верёвки на руках. Это ты называешь «старалась»?

Жена резко вздохнула, словно ей надоело изображать благородство.

— Ты думаешь, легко жить с твоей матерью? — выпалила она. — Ты ушёл, оставил мне всё. Дом, быт, долги, её капризы… и соседей, которые всё видят и всё обсуждают.

Солдат сделал шаг вперёд.

— Капризы? Она еле стоит на ногах.

Жена усмехнулась коротко, зло:

— Еле стоит? А когда тебя провожала, она что говорила? «Береги себя, сынок, а то эта… тебя не удержит». Она меня презирала с первого дня. И всё время шептала: «Я знаю, что ты не настоящая жена». Думаешь, приятно?

Он замер. Слова были глупыми, недостойными, но почему-то зацепили. «Не настоящая жена» — странная фраза. Слишком конкретная.

— Что значит «не настоящая»? — спросил он медленно.

Жена резко подняла голову. И в этот миг он увидел то, что не видел раньше: не страх, не стыд — раздражение, будто её поймали на мелочи, а не на преступлении.

— Она выдумывает, — сказала жена и поспешно отвела взгляд. — Ей лишь бы разрушить.

Солдат шагнул к холодильнику, машинально открыл его, будто там мог найти ответ. Пахнуло укропом и холодом. На верхней полке лежал конверт — белый, тонкий, без адреса. Слишком заметно, словно его оставили специально, но рассчитывали, что он не приедет раньше.

Он достал конверт и разорвал.

Внутри была копия медицинского заключения и распечатка из клиники. Несколько строчек, штамп, подпись. Его взгляд упал на фамилию — её девичья. Дальше — слова, от которых потемнело в глазах: «беременность… срок… прерывание… добровольное согласие…»

Он резко поднял глаза на жену. Она побледнела — теперь по-настоящему.

— Это что? — спросил он глухо.

Жена прижала ладони к столешнице, словно боялась упасть.

— Ты не понимаешь… — прошептала она. — Ты был там, на войне. Тебя могло не стать. Я… я боялась.

Он не слышал часть слов. В голове стучало одно: его мать, верёвки, плесень, этот конверт. Всё складывалось в один чудовищный узор.

— Мама знала? — выдавил он.

Жена молчала секунду, но эта секунда выдала её сильнее любого ответа.

— Знала, — сказала она тихо. — Она нашла бумаги. Начала кричать, угрожать, что расскажет всем. Что ты вернёшься — и выгонишь меня. Что я «не достойна». Она хотела, чтобы ты меня ненавидел.

Солдат сглотнул. Злость накрывала волнами: к жене, к матери, к самому себе за то, что оставил их вдвоём, уехал и думал, что дома всё будет «как-нибудь».

— И ты решила… посадить её в сарай? — его голос стал ледяным.

Жена вспыхнула:

— Я не «решила»! Она сама… Она довела меня! Ты думаешь, у меня не было нервов? Денег? Твоя мать всё время говорила, что дом твой, что я тут временная. Она унижала меня, а потом ещё… — жена судорожно вздохнула. — Потом она заявила, что пойдёт в часть и скажет командиру, что у тебя «не та жена», что у меня… что у меня кто-то есть!

Он смотрел на неё и не мог понять: она оправдывается или признаётся.

— Был кто-то? — спросил он почти шёпотом.

Жена резко мотнула головой:

— Нет! Конечно нет! — но голос сорвался. — Я просто… я была одна. Я боялась ночами. Ты не звонил неделями. Я не знала, жив ли ты. И она каждый день напоминала, что я — никто. И что если ты не вернёшься, она меня выкинет на улицу. Я сломалась…

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Ты сломалась, — повторил он. — А она? Её ты куда сломала?

Жена попыталась подойти ближе, но он отступил, словно от огня.

— Я не хотела, чтобы так получилось… — прошептала она. — Сначала я просто… попросила её пожить отдельно. Она устроила скандал. Тогда я… закрыла её в сарае на ночь, чтобы она «успокоилась». А потом… потом она начала бояться меня. И я поняла, что мне так проще. Она не мешает, не лезет, не кричит. Я приносила ей еду. Я же приносила…

Он вспомнил миску с кашей. Плесень. Холод. Тряпки. Следы от верёвок.

— Ты связывала её? — спросил он.

Жена опустила глаза.

— Она пыталась уйти к соседке… — тихо сказала она. — Я боялась, что она всё расскажет. Боялась, что ты узнаешь. Боялась, что ты… не вернёшься, и я останусь с этим позором одна.

В этот момент солдат понял страшную вещь: дело было не в его матери и не в её «характере». Дело было в страхе, который жена кормила каждый день — страхе потерять дом, деньги, привычную жизнь. И чтобы удержать своё, она превратила живого человека в тайник, который можно закрыть на засов и