Я уже почти начал злиться — подумал, что зря потратил время, что камеры опять ничего не покажут. Но потом один из полицейских резко остановил запись и медленно отмотал несколько секунд назад.

— Подождите… а это что сейчас было?

Мы увеличили изображение. И в этот момент по спине у меня пробежал холодок.

Между стеллажами, практически сливаясь с тенями, двигалось нечто, что сначала даже трудно было назвать человеком. Слишком низко. Слишком тихо. Слишком уверенно. Камера зафиксировала, как эта фигура буквально выскользнула из «слепой зоны», подошла к полке с дорогими сырами и — я не сразу это осознал — пальцами, похожими на когти, вытянула упаковку, не задевая ни одного соседнего товара.

Ни сигнала. Ни звука. Ни резкого движения.

Я почувствовал, как у меня пересохло во рту.

— Это… ребёнок? — выдавил я, сам не веря своим словам.

Полицейский молчал. Запись шла дальше. Фигура исчезла так же внезапно, как появилась. А через пару минут другая камера, установленная ближе к складу, показала продолжение.

И вот тут стало по-настоящему страшно.

Существо — я не могу назвать это иначе — приподнялось во весь рост, и тогда стало видно: это был взрослый человек. Очень худой. В рваной, грязной одежде. Лицо почти полностью скрыто капюшоном, но в тот момент, когда он повернулся к камере, я отчётливо увидел глаза. Они были не просто пустыми — в них было что-то голодное, дикое, словно у животного, которое давно перестало бояться людей.

Он знал, куда идти. Он знал, что брать. Он ни разу не ошибся.

Каждый его визит — а мы нашли десятки таких эпизодов — происходил глубокой ночью, в одно и то же время, когда улица перед магазином была пустой. Он не взламывал двери. Он появлялся изнутри.

Когда мы дошли до момента, где он проходил через склад, у меня задрожали руки. Оказалось, что за старым холодильником, который стоял там годами и который никто не двигал, была узкая техническая ниша. Камеры туда не смотрели. Именно оттуда он выходил. И именно туда исчезал.

Полицейские переглянулись.

— Скорее всего, он там и живёт.

Эта фраза прозвучала как приговор.

Мы поехали в магазин немедленно. Было уже за полночь. Когда сотрудники открыли склад и отодвинули холодильник, запах ударил в нос такой, что один из полицейских инстинктивно отступил назад. Гниль. Плесень. Сырость. И что-то ещё — запах немытого человеческого тела, смешанный с испорченными продуктами.

В нише нашли импровизированное «логово»: картон, тряпки, остатки упаковок от элитных сыров, кофе, мяса. Там были следы, что человек жил здесь неделями, если не месяцами. Спал, ел, наблюдал.

Я стоял и смотрел на всё это, и меня трясло не от злости, а от осознания: всё это время кто-то был в моём магазине, дышал тем же воздухом, касался товаров, которые потом покупали обычные люди. Мамы с детьми. Пенсионеры. Я.

Его нашли через два дня — в соседнем квартале, истощённого, с обмороженными пальцами. Он почти не говорил. Только повторял одну фразу:

— Я просто хотел есть. Я никого не хотел пугать.

Но самое страшное было не это.

Самое страшное — что если бы я не посмотрел камеры, если бы продолжил подозревать сотрудников, если бы не полез разбираться, он мог бы быть там до сих пор.

Иногда я ловлю себя на мысли, что, закрывая магазин вечером, всё равно оглядываюсь на полки. Не потому что боюсь кражи. А потому что теперь знаю: иногда самое страшное — это не воры.
Самое страшное — это то, что может жить рядом, оставаясь невидимым.