За окнами была глубокая ночь — свет фонаря резал темноту тусклыми полосами, и тишина казалась слишком густой. Я ещё не успел полностью проснуться, когда она наклонилась ко мне и сорванным голосом произнесла:

— Оливер… пожалуйста, встань. Это важно.

Я приподнялся на подушке, моргая от яркого света, который она включила прямо в лицо. Амелия стояла рядом с кроватью — бледная, растрепанная, волосы прилипли к щекам, дыхание прерывистое, будто она только что бежала.

— Что случилось? — спросил я хрипло.

Она не ответила сразу. Лишь протянула мне то, что всё это время прижимала к груди.

Это был толстый конверт, старый, жёсткий, с пожелтевшими краями и странной тяжестью внутри.

— Открой, — близко к шёпоту сказала Амелия.

Я вскрыл конверт пальцами. На колени мне посыпались сложенные листы. Первый же документ заставил меня сесть прямо, будто ударом.

Генетическая экспертиза.

Моё имя. Имя Лео.

Вероятность: 99,998 %.

Пальцы немело сжали лист. Несколько секунд я смотрел на результат, не в силах выдавить из себя ни звука. Потом одними губами произнёс:

— Лео… мой сын.

Амелия тут же мотнула головой.

— Это не всё. Ты не понимаешь. Читай дальше.

Я перевёл взгляд на остальные бумаги. Под результатом ДНК лежали медицинские отчёты, заключения неврологов, выписки с наблюдений, распечатки с графиками. Некоторые документы принадлежали частным клиникам с незнакомыми названиями, в других названия были закрыты штампами.

— Что это? — спросил я, чувствуя, как что-то холодное разливается по спине.

Амелия тяжело сглотнула.

— Нора водила его на обследования. И не раз. Это были… не обычные детские визиты. Он был включён в наблюдательную программу. Скорее всего, экспериментальную. Они изучали его реакции, структуру мышления, особенности восприятия эмоций.

Я нахмурился и резко поднял голову.

— Лео нормальный мальчик. Он добрый, он переживает за других. Я знаю его. Я растил его двенадцать лет!

Амелия закрыла глаза на секунду.

— Ты видел его снаружи, — тихо сказала она. — Но есть то, что ты не замечал. И есть то, что Нора скрывала от тебя. Наверное, потому что боялась последствий.

Она пересела ближе и вручила мне несколько листков, написанных от руки. Я сразу узнал почерк.

Это была Нора.

Я развернул первый лист.

Оливер, если ты читаешь это, значит, обстоятельства оказались сильнее меня. Я должна была рассказать тебе, но не смогла. Лео — твой сын. Это случилось после встречи выпускников из детского дома. Ты не помнил, а я боялась, что правда разрушит нашу связь. Я хотела сохранить тебя рядом, но не навязать себя. Я прошу лишь одного — пойми меня и прости. Нора.

Я закрыл глаза, прижимая письмо к коленям. В горле стоял ком.

— Это… это неправильно, — прошептал я. — Она не должна была скрывать это.

— Возможно, — сказала Амелия. — Но это не изменило бы самого главного.

— А что «главное»? — резко поднял я голову.

Она медленно поднялась и жестом указала на дверь:

— Покажу.

Мы вышли в коридор. На цыпочках подошли к двери Лео. Она была приоткрыта. Я осторожно толкнул её.

Лео спал — тихо, ровно, безмятежно. Лицо расслаблено, руки под подушкой, как у любого ребёнка. В этот момент он выглядел самым невинным существом на свете.

Но всё вокруг говорило о другом.

На столе лежали хирургические инструменты: тонкие скальпели, металлические щипцы, шприцы без игл, стерильные салфетки. Рядом — толстые тетради, исписанные схемами: строение животных, мышцы, суставы, внутренние органы. Под схемами были аккуратные пометки: «10 минут без звука», «слабая реакция», «повторить позже».

Под столом стояли стеклянные банки с образцами тканей, косточек и меха в прозрачной жидкости.

Но хуже всего была стена.

На стене висели фотографии соседей. Каждая — сделанная издалека, иногда через окно, иногда со спины. На многих были приписки: «08:12 — вышел», «вторник/четверг — магазин», «17:40 — возвращается». Несколько стрелок соединяли маршруты.

Я почувствовал тошноту.

— Что это всё значит? — с трудом выдавил я.

Амелия выдавила горькую усмешку.

— В отчётах клиники есть формулировка: когнитивная эмпатия при сниженной эмоциональной реакции. Он понимает эмоции как информацию. Но не проживает их.

Я смотрел на мальчика, которого называл сыном. На того, кто впервые сказал мне «папа». На того, ради кого я жил.

— Я никому его не отдам, — тихо сказал я.

— Поздно, — прошептала Амелия. — Я уже звонила туда. Когда нашла конверт. Они знают, где он.

Я резко повернулся к ней:

— Ты что сделала?..

Но договорить я не успел.

Доска пола тихо скрипнула.

Мы обернулись.

Лео стоял в дверях.

Он смотрел на нас спокойно, слишком спокойно. В руке он держал телефон, направленный на нас. На экране мигало красное слово: «Запись».

— Не надо было обсуждать это в соседней комнате, — сказал он ровным голосом. — Теперь всё будет иначе.

Амелия закрыла рот рукой, подавив вскрик.

Лео перевёл взгляд на меня. В его глазах не было страха. Не было детской растерянности. Там было наблюдение и расчёт.