Это был вечер накануне Рождества. В супермаркете стояла странная тишина: редкие покупатели, усталые лица, мерцающие лампы, тихая музыка из динамиков, которая звучала скорее печально, чем празднично. Я только что вернулась с работы — с тяжёлой головой, но с твёрдым намерением купить молоко для тарелки с печеньем, которое моя восьмилетняя дочь Аня приготовила для Деда Мороза. Не хотелось разрушать её ожидание чуда.

Всё шло спокойно, пока резкий голос не прорезал воздух.

— Да вы издеваетесь! Вы еле двигаетесь! — кричала женщина в белой шубе на пожилую кассиршу.

— Сегодня Рождество! Это не хирургия, а касса! — продолжала она с показным возмущением.

Пожилая кассирша была миниатюрной, с руками, которые дрожали при каждом движении. Её глаза блестели, и было видно — она из последних сил держится, чтобы не заплакать. Остальные покупатели молчали, будто не хотели вмешиваться в чужой стыд.

Я не выдержала.

— Maдам, давайте чуть спокойнее. На дворе Рождество, — сказала я ровно.

Женщина повернулась ко мне, словно я позволила себе недопустимое.

— Ты понятия не имеешь, с кем говоришь! — процедила она.

— Тогда ведите себя как человек, с которым стоит говорить, — ответила я не повышая голоса.

Кто-то позади негромко хлопнул в ладони. Женщина резко развернулась и вышла, стуча каблуками.

Кассирша быстро моргала, пытаясь справиться с эмоциями.

— Не нужно было заступаться, — пробормотала она виновато, будто apologized за то, что существует.

— Нужно, — сказала я, положив ей плитку шоколада. — С Рождеством.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась слишком болезненной.

— Вы единственная, кто был со мной сегодня добр. Муж умер два года назад. Дети далеко. Сегодня вечером я бы сидела одна.

От этих слов у меня внутри что-то сжалось. Рождество — это последний день в году, который человек должен проводить в одиночестве.

— Приходите к нам, — сказала я почти сразу. — Я, Аня, горячая еда, печенье… приходи́те. Правда.

Она не поверила своим ушам, на миг растерялась, потом тихо кивнула.

— Если получится… буду в семь.

Мы с Аней накрыли стол на троих, добавили свечей, поставили на стол молоко и печенье. Семь часов. Восемь. Девять.

Кассирша не пришла. Аня уснула на диване, не выпуская плюшевого зайца. Я оставила наружный свет включённым почти до двух ночи — в надежде или из чувства долга, я сама не поняла.

Утром нас разбудил резкий стук. Не просто стук — удары. И вскоре после них — короткий вой полицейской сирены под окнами.

Я подскочила, подбежала к двери. В глазок увидела полицейского с маленькой картонной коробкой в руках. Открыла.

— Доброе утро. Вы вчера разговаривали с пожилой кассиршей в супермаркете? — спросил он тихим голосом.

Я почувствовала, как у меня холодеют руки.

— Да… Что случилось? Всё… хорошо?

Он сделал паузу, словно тщательно подбирал слова.

— Её звали Галина Сергеевна. Семьдесят лет. Её сегодня утром нашли дома. Похоже, сердце.

Я схватилась за дверную раму, будто это могло удержать меня на ногах.

— Почему… вы пришли ко мне? — спросила я глухо.

Полицейский протянул коробку.

— В её шкафчике нашли ваш адрес. Там письмо. Она хотела, чтобы вы это получили.

Потом он ушёл. Вой сирены затихал где-то вдалеке, а в квартире наступила тяжёлая тишина.

Я поставила коробку на стол. Аня присела рядом, прижимая к груди своего зайца. Я открыла коробку.

Внутри лежали: серый вязаный шарф, старая фотография — Галина с мужчиной в форме, ещё молодые и счастливые; бейджик с её именем; новогодняя открытка; и маленький конверт с моим именем.

Я разорвала конверт.

«Дорогая девочка,
старость — это не морщины, а то, что тебя перестают замечать. Мой муж ушёл три года назад, за три дня до Рождества. С тех пор этот праздник стал для меня напоминанием о пустоте. Вчера я снова услышала, какая я медленная и никому не нужная. А потом услышала вас. Я купила пирог и пошла домой переодеться, чтобы прийти. Но сердце решило иначе. Не грустите. Последние слова, что я услышала от мира, были добрыми. Этого достаточно. Спасибо.»

Я не заметила, что плачу, пока Аня не тронула меня за рукав.

— Мам… она хотела прийти? — спросила она почти шёпотом.

Я кивнула. Сказать больше было сложно.

Позже, перебирая вещи, я заметила под бейджиком чек.

Время: 18:39
Позиция: яблочный пирог

Она действительно собиралась. Она попробовала.

Тем же вечером Аня настояла, чтобы мы поставили на стол лишнюю тарелку. Она написала на листочке: «Галина» и положила там, где должно было быть её место.

Мы ужинали молча. Но это была не тяжёлая тишина, а уважительная.

С тех пор на Рождество у нас всегда стоит лишний прибор. Не из жалости. Не ради привычки.

А чтобы помнить: иногда достаточно одного тихого «я вижу тебя», чтобы человеку снова стало чуточку легче жить.

И когда на столе горят свечи, а серый шарф висит на спинке стула — кажется, что Галина сидит недалеко, там, где никто никогда не будет совсем один.