Через десять минут на кухне появился первый наблюдатель — девочка с большими глазами и испачканным краем футболки.

Это была June.

Она не сказала ни слова. Просто стояла и наблюдала, как вода стекает по тарелкам, как моющее средство превращается в пену.

— Тебе нравится смотреть? — мягко спросила Nora.

June медленно кивнула.

— Тогда можешь мне помогать. Только если хочешь.

Девочка приблизилась ещё немного, но не притронулась ни к чему. Лишь прошептала:

— Няню нельзя трогать. Папа злится.

Nora опустила губы в линию. Ей не нужно было быть дипломированным психологом, чтобы понять, что домом правит не только хаос, но и страх.

Пока Nora мыла плиту, June исчезла так же тихо, как появилась. А через минуту по дому словно прокатилась волна — смех, топот, хлопанье дверей. Летали предметы, кто-то плакал, кто-то кричал. Это был не дом — это был раненый зверь, который не доверяет рукам даже тех, кто пришел лечить.

Через час на кухне появился Jonathan, с отчаянием в глазах и кружкой холодного кофе в руке.

— Уже хотите уйти? — просипел он.

— Нет, — спокойно ответила Nora, складывая чистые тарелки. — Вы давно так живете?

Jonathan стал выглядеть ещё старше, чем минуту назад.

— С тех пор как… — он замолчал, словно воздух стал слишком тяжелым. — С тех пор как Maribel умерла, я перестал существовать. И девочки тоже. Они просто… разваливаются.

Nora не задавала лишних вопросов. Но он продолжил, будто прокололся и уже не мог остановиться:

— Она умерла быстро. Даже не успела узнать, что врачи сделали ошибку. Она думала, что выживет. Она обещала…

Он оборвал себя, резко зажал глаза ладонью, словно от боли.

— Извините. Я не знаю, почему все вам это говорю. Вы — просто уборщица.

Nora тихо ответила:

— Может, потому что все остальные сбегают, не слушая.

Jonathan дернулся, будто это попало в самое сердце.

— Если хотите уйти — уходите. Я вам заплачу. Двойную ставку. Тройную.

Nora покачала головой.

— Я не уйду. По крайней мере — не сегодня.

Jonathan выдохнул. Но тут же взгляд его резко ушел за спину Nora.

— Lena! — крикнул он, и в этот момент из кладовки медленно вышла трехлетняя девочка с банкой краски в руках.

Зеленая краска. Та самая, что была в волосах у последней няни.

Крышка банки была снята. Краска медленно стекала по ножкам Lena и капала на ковер.

Jonathan шагнул, чтобы забрать банку, но девочка попятилась, прижимая ее к груди.

— Нельзя трогать! Это… мамино! — почти выкрикнула она.

И вот это было самое неожиданное. Потому что Jonathan не спорил. Не кричал. Не отнимал. Он просто застыл, беспомощный и сломленный.

Nora мягко присела на корточки.

— Lena, — сказала она достаточно тихо, чтобы девочка услышала, но слишком спокойно, чтобы ее можно было испугать, — а ты хочешь показать мне, где это лежало у мамы?

Крошечный подбородок дрогнул. Маленькая грудь вздымалась слишком тяжело для трехлетнего ребенка.

— Папа выкинул маму. Он выкинет и краску…

Jonathan резко втянул воздух, будто получил удар. Nora смотрела только на ребёнка. Она знала этот голос. Это был голос тех, кто видел смерть слишком рано и держится за любую вещь, которая напоминает о любви.

Lena осторожно потянула Nora за руку.

— Идем.

Они прошли мимо гостиной, где Hazel командовала остальными сестрами, раздавая какие-то бумажные “приказы”. Старшая заметила сцену и картинно закатила глаза.

— Вот и началось, — пробормотала она. — Сейчас будет номер про “мамину мастерскую”.

Но ни одна из девочек не пошла следом. Лишь наблюдали издалека — как будто место, куда шла Lena, было запретным.

Nora вошла в маленькую комнату без окон. Там стоял стол, заваленный старыми тюбиками, кистями, и листами бумаги с яркими цветами. Только один лист был аккуратно прикреплён к стене — детская фигура, окружённая радугами.

Внизу был подписан каракулями:

«Мама и я»

Lena поставила банку на стол и прошептала:

— Здесь мама рисовала, когда ей было больно.

Nora накрыла маленькую руку своей.

— И тебе здесь тоже бывает больно? — спросила она.

Lena кивнула. И впервые — рывком, почти беззвучно — заплакала.

Но шок заключался в том, что за дверью стояли остальные пять девочек. И каждая из них — по очереди — тихо вошла в комнату. Без крика. Без игры.

Как будто кто-то открыл дверь в мавзолей памяти.

Hazel подошла последней. Села прямо на пол, обхватив колени. Плечи её дрожали.

— Она любила эту комнату, — прошептала Hazel так тихо, что Jonathan, стоящий в коридоре, почти не услышал. — А папа сказал, что мы должны “двигаться дальше”. Но куда дальше, если она была всем?