Словно кто-то незаметно приоткрыл окно зимой и впустил в дом ледяной ветер. Я сделала шаг вперед, но Рут отступила — будто я была чужой.

— Какой еще «правды»? — прошептала я.

Она долго молчала. Пальцы ее дрожали, взгляд метался, но в нем уже не было девчоночьей нерешительности — только боль, злость и какая-то обреченность, страшная для ее семнадцати лет.

— Правда, что ты меня взяла не потому, что хотела… — наконец сказала она. — А потому что должна была. Потому что дала обещание. Не мне. Не себе. А Богу.

Она произнесла это слово так, будто оно было приговором.

Я хотела ответить сразу, но не нашла голоса. Казалось, что язык стал тяжелым, как свинец. В глазах потемнело. Я слышала только отчетливые удары собственного сердца, каждое — словно глухой удар по полу.

— Это неправда, — выдавила я. — Я хотела тебя. Я хочу тебя. Ты моя дочь.

— Но не так, как Стефани, — перебила она.

Это было все, что разрушило меня. Не крик. Не обвинение. Просто одна фраза. Спокойная. Тихая. Почти равнодушная, потому что она уже много лет носила ее в себе и успела остыть до холодного металла.

Я помнила тот день, когда мы приехали за Рут. Я помнила, как подписывала документы, держала ее на руках, как впервые услышала ее тихий плач. Я помнила, как ночью боялась уснуть — чтобы не пропустить момент, когда ей понадобится тепло. Помнила, как прокручивала в голове десятки сценариев: что делать, если у нее поднимется температура, если начнутся колики, если она перестанет дышать во сне. Я помнила каждую минуту ее первых лет — но сейчас, глядя в ее глаза, понимала, что все это не дошло до нее.

— С чего ты взяла, что то, как ты появилась в нашей семье, делает тебя менее любимой? — спросила я.

Рут горько усмехнулась.

— Потому что я всегда была «второй». Ты никогда не скажешь это вслух, я знаю. И ты хорошая мать, правда. Но Стефани — твоя кровь. Ты мечтала о ней. Ты боролась за нее. Ты страдала, чтобы она появилась. А мне просто повезло попасть под твою клятву.

Она говорила так, будто повторяла чужой текст. Чужие выводы, чужое восприятие. И я знала чьи.

— Стефани сказала, что я — не настоящая. Что я здесь только благодаря твоему долгу. А долг — это не любовь, — сказала Рут. — Любовь — это когда выбирают. А я не была выбрана. Я была исполнением обещания.

Я почувствовала, как ноги подкашиваются. Все внутри сжалось, будто я стала маленькой. Я помогала ей с уроками. Лечила от гриппа. Гладила спину, когда она плакала после первых ссор с подружками. Я искала для нее первые туфли на каблуке. Я ночами штопала школьную форму. Я учила ее водить машину. Но все это оказалось картой, которую она безжалостно свернула.

— Куда ты уйдешь? — спросила я, потому что любой другой вопрос сейчас был бессилен.

— Куда угодно, — ответила она так, будто дорога давно выбрана.

Она открыла шкаф, достала маленький чемодан, который купила на свои сбережения. Его ярко-синий цвет резал глаза. Я наблюдала за тем, как она складывает вещи — аккуратно, размеренно, без суеты. Как человек, который уже много недель готовился к этому.

— Рут, пожалуйста, — прошептала я. — Послушай меня.

Она замерла, но не обернулась.

— Ты не понимаешь. Я люблю тебя. Это не долг. Не вина. И не обещание. Да, я дала его. Но когда ты появилась — я перестала выполнять клятву. Я выбирала тебя. Каждый день.

— Лучше бы ты вообще ничего не обещала, — тихо сказала она. — Потому что теперь я никогда не узнаю, была бы я тебе нужна без этого.

И в этот момент мне стало ясно: правда, которая убивает, — это не слова. Это тишина между ними. Там, где нет доказательств, только догадки.

Дверь комнаты Стефани скрипнула. Она стояла в коридоре, прислонившись к дверному косяку. Ее лицо было бледным, но губы сжаты в упрямую тонкую линию. Она не выглядела победительницей. Скорее — человеком, который запустил лавину и только сейчас понял, что не сможет ее остановить.

— Я не хотела… — начала она, но Рут подняла ладонь.

— Ты хотела, — твердо сказала она. — Ты хотела, чтобы я знала свое место.

И ушла в ванную на несколько минут, оставив нас в вязкой, парализующей тишине.

Я посмотрела на Стефани. Она избегала моего взгляда, будто боялась увидеть в нем то, что разрушит ее собственный образ. Я хотела закричать, вырвать из нее ответ: почему? С какой целью? Что она хотела доказать? Но поняла — она сама не знает.

Через минуту Рут вышла. Ее лицо было умыто. Ни слез, ни смазавшейся косметики. Слишком взрослое выражение. Слишком тяжелый взгляд.

Она накинула куртку.

— Я вернусь за дипломом позже, — сказала она. — И за документами.

— Рут, стой! — крикнула Стефани, но та даже не замедлила шаг.

Через секунду хлопнула входная дверь. Дом стал тише, чем когда-либо.

Солнце за окном уже садилось. На кухонном столе лежал браслет, который Рут хотела надеть на выпускной. Маленький, серебристый, с тонким кружевным орнаментом. Я коснулась его пальцами — холод металла прожёг кожу.