Она даже представить не могла, что произойдёт дальше…

«Мы ищем гражданку Миллер.»

Карла застыла на месте. За всё время после смерти моего отца я не видела, чтобы она хоть раз потеряла самообладание. Она всегда была ледяной, собранной, уверенной, будто ничто в мире не могло её тронуть. Но сейчас её лицо побледнело, а рука, в которой она держала кружку с кофе, дрогнула.

«В чём дело?» — спросила она, пытаясь вернуть себе властный тон.

Офицер ответил сразу:

«Поступило заявление о намеренном повреждении личных вещей несовершеннолетней, а также данных о словесных оскорблениях и эмоциональном давлении. Придётся проехать с нами для дачи объяснений.»

Карла резко перевела взгляд на меня — узкий, злобный, почти дикий.

«Это ты?» — прошипела она.

Я открыла рот, но вперед меня опередил спокойный голос от входной двери:

«Нет. Это была я.»

В коридоре стояла наша соседка — миссис Харпер. На вид обычная пожилая женщина, которая жила напротив, выращивала свои цветы и ходила в церковь по воскресеньям. Мы почти никогда не разговаривали, но сейчас она выглядела как человек, который пришёл ставить точки над i.

«Я слышала всё, что тут происходило,» — сказала она жёстко. — «Девочка переживает утрату, а вы обращаетесь с ней, как с мусором. Когда я увидела полицейскую машину на улице, я остановила её.»

Карла нервно усмехнулась, хотя голос у неё содрогнулся:

«Вы серьёзно? Меня что, собираются задержать из-за какого-то уродливого лоскута?»

Второй офицер подошёл ближе:

«Это не единичный случай. Есть и другие сведения о вашем поведении после смерти вашего супруга. Собирайтесь, вы поедете с нами.»

Карла хотела что-то сказать, но её уже брали под локоть и вели к выходу. Проходя мимо, она наклонилась к моему уху и прошипела:

«Без него ты пустое место. И всегда им была.»

Дверца полицейского автомобиля захлопнулась, красные и синие вспышки заполнили гостиную, лестницу, стены — и тканевые обрывки, разбросанные по полу… обрывки той самой юбки.

Когда офицеры собрали лоскуты в пакет как вещественные доказательства и уехали, миссис Харпер положила руку мне на плечо и тихо сказала:

«Сегодня поживёшь у меня.»

Я кивнула. Я даже не могла выдавить ответ.

У неё дома было спокойно. Пахло выпечкой и старой древесиной. В гостиной лежали пледы, фоторамки, книги. Она поставила чайник и сказала только:

«Говори, если хочешь.»

Я рассказывала долго — о том, как умер мой отец, как на похоронах я не могла перестать плакать, а Карла шипела мне «не устраивай спектакль». О том, как через две недели она выгребла его вещи, сбросила в мусорные мешки и выставила к двери. Как я достала из мешка его галстуки — всё, что осталось от него с запахом его одеколона и стирального порошка. И как я решила сшить юбку на выпускной, чтобы взять его с собой хоть так.

Миссис Харпер слушала, не перебивая. Когда я замолчала, она только произнесла:

«Хороший отец не хочет, чтобы его ребёнка унижали. Ты не одна.»

Я плакала у неё на плече — от горя, от злости, и от того, что впервые за долгое время кто-то сказал слова, похожие на поддержку.

Утром появилась сотрудница опеки. Карла оставалась в отделении, и выяснилось, что это расследование не ограничивается только порванной юбкой. Соседи уже жаловались на крики. Учителя заметили, что я стала замкнутой, что я перестала разговаривать. Пока отец был жив, он всё сглаживал, скрывал трещины, чтобы никто не видел истинного положения дел.

А теперь скрывать было нечего.

Меня временно определили к миссис Харпер. И следующую ночь я впервые за месяцы проспала спокойно.

Но история юбки на этом не закончилась.

Полицейские вернули мне галстуки — если это можно так назвать. Это были куски, полоски, квадратики и клочки. Разные цвета, разные ткани, каждый фрагмент — часть какого-то прошлого дня.

Я выстирала эти лоскуты руками, аккуратно разложила сушиться, а потом собрала на большом столе. Вернуть юбку в прежнем виде было невозможно. Но бросить — означало дать Карле победить.

И я выбрала другое.

Я взяла чёрную основу и стала нашивать эти обрывки как мозаику. Неровно, хаотично, без симметрии. Получилось не то, что было раньше. Получилось что-то гораздо более честное.

Когда настал выпускной, я надела простое чёрное платье и накинула на плечи мою «осовремененную» память — длинную полосатую, пятнистую, цветную накидку из галстуков.

Перед зеркалом я шепнула:

«Папа бы понял.»

В школе музыка играла, люди смеялись, фотографировались, а когда я вошла, многие замолчали. Кто-то спрашивал, что это. Кто-то просто смотрел и кивал. Кто-то плакал и ничего не говорил.

Потом ко мне подошла классная руководительница и тихо сказала:

«Иногда взрослые не справляются с тем, с чем ребёнок справляется молча.»

После бала я вышла на улицу, ветер шевелил лоскуты, и они шелестели, как листья.

За спиной раздался голос:

«Он был бы горд.»

Я обернулась — миссис Харпер стояла на ступеньках и смотрела на меня с тёплой улыбкой.