Но имя на экране как будто ударило по нервам — и я всё-таки ответила.

— Что случилось? — спросила я, не до конца проснувшись.

Ответом было не слово, не фраза, даже не попытка объясниться. Только изрезанное, тяжёлое дыхание и глухие звуки — будто кто-то в спешке открывал шкафы, бросал вещи, рылся в ящиках. Потом последовал едва слышный шёпот:

— Он пропал.

Я села, будто меня толкнули. Алана невозможно было назвать трусом или террористом, но человек, перед которым трясутся руки и сбивается дыхание? Нет. Ни за что. И уж точно не для Стейси.

— Как… пропал? — я говорила медленно, пытаясь привести мысли в порядок.

— Час назад ушёл из дома, — судорожно выдохнула она. — Сказал, что хочет воздуха. Но не взял телефон. И кошелёк. Машина стоит на месте. И…

Она замолчала, будто слова застряли в горле.

— И? — я подтолкнула.

— Он оставил записку. — голос дрогнул. — На кухонном столе.

Записки не оставляют просто так. Записки — это всегда что-то вроде последней точки, последнего прямого указания.

— Что там?

Тишина в трубке стала ощутимой. Потом Стейси почти простонала:

— Там было написано: «Прости. Спроси у неё».

У меня внутри будто что-то треснуло.

— У кого? — хотя я уже чувствовала ответ.

— У тебя! — взорвалась она. — Он писал про ТЕБЯ! Что я должна спросить тебя! Господи, что происходит?! Что ты знаешь?!

Ничего не ответить в тот момент было проще, чем вываливать ей всё. Не потому, что я ничего не знала — наоборот. Я знала слишком много. И слишком давно.

Эти слова, эти два коротких предложения — я слышала их раньше. Не на бумаге, а прямо от Алана. Поздней осенью, ещё после развода. Он сидел на обочине у моего подъезда, пьяный и сломанный, и впервые за все годы я увидела, что у него есть слёзы.

Он тогда прошептал:

— Когда-нибудь они придут. Они будут спрашивать. И ты поймёшь. Но будет поздно.

Тогда я просто закрыла перед ним дверь и вычеркнула этот эпизод из памяти, как дурной сон.

Но сейчас — всё вернулось.

— Стейси, скажи мне быстро: где девочки?

Она замерла. Я практически слышала, как у неё прерывается дыхание.

— При чём тут дети?

— Где они?

— У моей мамы, — слишком быстро ответила она. — Спят. Всё нормально. Скажи мне, ЧТО происходит?!

— Пришли фото записки, — сказала я.

Через несколько секунд пришло изображение. Пожёванный край листка, корявые буквы, написанные явно в спешке:

Прости. Спроси у неё. Пожалуйста.

«Пожалуйста» — вот что меня выбило. Алан никогда не просил. Не умел. Не считал нужным.

— Стейси, — я заговорила ровно, — он в последнее время был странным? Исчезал по вечерам? Уходил отвечать на звонки? Вздыхал, молчал, нервничал?

Она нервно рассмеялась, но это был не смех — это была паника.

— Он постоянно говорил про какую-то «ответственность» и «последствия». Повторял, что «время поджимает». Я думала… я думала, что ему стыдно за то, как он ушёл от вас!

Стыд не заставляет мужчину уйти пешком без документов и связи.

Страх — да.

— Сейчас вставай, — спокойно сказала я. — Садись в машину и езжай к маме. Не жди его. Не ходи по дому. Просто уходи.

Пауза была долгой, тяжёлой, как перед ударом.

— Ты… что-то знаешь, — выдохнула она.

Я не стала отвечать и просто отключилась.

Улицы снаружи были пустыми, тёмными и страшно тихими. И пока я вела машину, мне казалось, что город словно замер, выжидая чего-то.

Когда я приехала к дому её матери, Стейси уже стояла на крыльце. Белая, как простыня, с широко раскрытыми глазами.

— Говори, — прошептала она.

Я вдохнула. И начала.

Я рассказала ей, что Алан не просто «работал в офисе». Что были документы, которые никто вслух не обсуждал. Что три месяца до развода к моему дому подходил человек в костюме, который не представился и не заговорил — просто положил в почтовый ящик конверт.

Там не было писем. Только номер.