Голос стал жёстче, холоднее. — «Вы задержаны. Любое лишнее слово может быть расценено как сопротивление».

Я кивнул. Я понимал. Она делала свою работу. Честно. Так, как её научили. Так, как должен делать хороший полицейский. И именно это резало меня изнутри сильнее всего — моя дочь выросла сильной, принципиальной… и совершенно чужой.

В участке всё происходило как в тумане. Камера. Металлическая скамья. Протоколы. Она сидела напротив, заполняя бумаги, ни разу не посмотрев мне в глаза. А я смотрел. И не мог остановиться.

Когда меня повели на алкотест, результат был ноль. Абсолютный. Второй тест — снова ноль. Анализ крови подтвердил то же самое. Ошибка. Формальная, неприятная, но ошибка.

Начальник смены нахмурился, бросил на неё короткий взгляд:
— «Офицер Чен, вы уверены, что были основания?»

Она выпрямилась.
— «Подозрительное поведение. Дезориентация. Эмоциональная нестабильность».

Я тихо рассмеялся. Эмоциональная нестабильность. Если бы он знал причину.

Меня отпустили ближе к утру. Вернули куртку, кошелёк, ключи. Я уже шёл к выходу, когда услышал за спиной:
— «Мистер Макаллистер. Подождите».

Я обернулся. Она стояла одна, без формы, без жетона. Просто женщина. Моя дочь.

— «Зачем вы сказали про… про дочь?» — спросила она тише. — «Это был какой-то трюк?»

Я медленно вытащил из бумажника старую, потёртую фотографию. Края были заломаны, изображение выцвело. Девочка лет двух, сидящая на моём мотоцикле, в слишком большом шлеме, с тем самым родимым пятном под ухом.

— «Её звали Сара Элизабет Макаллистер», — сказал я. — «Она исчезла в 1993 году. Её мать увезла её и сменила имена. Я искал её тридцать один год».

Она смотрела на фото слишком долго. Потом побледнела. Потом медленно подняла руку и машинально коснулась уха.

— «Это невозможно», — прошептала она. — «Моя мама… моя мама говорила, что мой отец погиб. Что он был жестоким. Опасным».

— «Я байкер», — сказал я честно. — «Но я никогда не поднимал руку на твою мать. И ни разу — на тебя».

Молчание между нами стало оглушающим. Я видел, как внутри неё рушится что-то огромное, фундаментальное. Все истории, все оправдания, вся жизнь — под вопросом.

— «Как… как ты мог узнать меня?» — наконец спросила она.

Я улыбнулся сквозь слёзы.
— «Ты упала с трёхколёсного велосипеда в четыре года. Над бровью остался шрам. Ты плакала не от боли, а от обиды. А ещё ты всегда засовывала прядь волос за ухо, когда волновалась».

Она закрыла рот ладонью. Глаза наполнились слезами.

— «Господи…» — выдохнула она. — «Я всю жизнь думала, что меня бросили».

— «Нет», — покачал я головой. — «Меня у тебя украли».

Мы сидели в пустом коридоре участка до рассвета. Она задавала вопросы. Я отвечал. Иногда мы молчали. Иногда плакали оба. Тридцать один год боли, лжи и потерь нельзя уместить в один разговор.

Она не называла меня «папой». Я и не ждал. Не сразу.

Когда солнце начало подниматься, она встала.
— «Мне нужно время», — сказала она. — «Я… я не знаю, что с этим делать».

— «Я подожду», — ответил я. — «Я уже умею».

Она кивнула. А потом, уже у двери, вдруг обернулась и тихо сказала:
— «…Ты можешь дать мне свой номер?»

В этот момент я понял: меня арестовали не зря. Иногда жизнь надевает наручники, чтобы наконец вернуть то, что ты потерял навсегда.