Наоборот. Дорогой пальто, ровный макияж, холодный взгляд. Казалось, мороз вокруг неё становился только острее.

Даниэль не сразу нашёл голос:

— Простите, кто вы?..

— Я уже сказала, — её губы дрогнули в подобии улыбки. — Мать Лили. И я пришла забрать свою дочь.

Он почувствовал, как подкашиваются колени. Перед глазами мелькнули пятнадцать лет — первые её шаги по кухонной плитке, танцы в полутёмной гостиной, бессмысленный школьный утренник, на котором она сорвала голос, крича ему «папа», выпускные фотографии, её первая разбитая любовь, и тот бурый шестилетний рисунок, на котором палка-человечек с кривыми усами держал за руку девочку — и надпись «мой герой».

— Вы бросили её, — тихо сказал он. — На морозе. На моём пороге. Без имени, без объяснения, без права на детство. Она была обледеневшей и не понимала, что происходит.

Женщина равнодушно моргнула.

— Значит, вы и сами понимаете, что это была необходимость. Тогда я не могла. Сейчас — могу.

Эта фраза ударила сильнее пощечины. «Не могла». А он? Тогда он тоже «не мог» — он не был готов к воспитанию ребёнка, он не был к этому приучен, не был женат, не имел опыта. Но он сделал. Потому что кто-то должен был.

— Где она? — голос женщины стал твёрже. — Я хочу поговорить с ней.

Лили в это время сидела наверху — она услышала стук, услышала голоса, но не знала, кому они принадлежат. Уже несколько недель девушка была погружена в поступления в университет, искала стипендии, переживала. Всё это — под заботливым взглядом Даниэля. Он не говорил ей, что боится того дня, когда она покинет дом. Но он боялся.

Сейчас он боялся другого.

— Она не обязана с вами разговаривать, — произнёс Даниэль. — И если вы думаете, что просто войдёте и…

— О, вы ошиблись, — перебила женщина. — Я не собираюсь просить. У меня есть документы. Я имею право.

Слово «документы» обожгло. Даниэль почти физически ощутил, что почва уходит из-под ног.

Через полчаса в гостиной стояла Лили. На домашнем свитере — капли от горячего чая, который она пролила, когда услышала правду. Даниэль говорил с ней спокойно, как умел — без театра, без давления, просто факты. Но факты оказались страшнее любой драмы.

Женщина смотрела на девочку с оценивающим прищуром. Взгляд не матери, а покупателя.

— Ты выросла, — сказала она ровно. — Я думала, будешь хуже. Ну да ладно.

У Лили задрожали руки. Это была не та реакция, на которую, возможно, надеялась женщина. Не падение в объятия, не рыдания, не «мама!». Только ледяной ком страха, который заполняет лёгкие.

— Почему… — прошептала она. — Почему вы тогда ушли?

Женщина пожала плечами, как будто речь шла о забытых перчатках.

— Я была молода. Муж бросил. Денег не было. Мне предложили сделку — временную, выгодную. Смысл объяснять детали? Главное — я вернулась. И теперь ты со мной.

— Нет, — сказал Даниэль.

Женщина взглянула на него:

— Вы не поняли. Это не просьба. Усыновление может быть оспорено. Я наняла юриста. Я заберу её. Вы мешаете ей получить то, что она должна была иметь по праву — семью, деньги, образование. Вы полицейский, вы должны понимать закон.

Лили смотрела на эту сцену и чувствовала, как мир разрушается. Она знала, что усыновление было законным. Но в судебных историях прав был не всегда тот, кто был прав. Часто — тот, у кого было больше ресурсов.

И вдруг женщина добавила фразу, от которой мороз прошёл по спине обоих:

— Мне нужно, чтобы ты появилась в нашей семье, Лили. Моя мать умирает, она хочет передать наследство внучке. Ты получишь деньги, а мы — статус. Это выгодно всем.

Это был момент истины. Никаких чувств, никаких воспоминаний. Только расчёт.

— Значит, — тихо произнесла Лили, — я нужна вам как… инструмент?

— Как возможность, — без колебаний ответила женщина.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают настенные часы. Даниэль открыл рот, но не успел — Лили подняла руку, не давая ему вмешаться.

Она подошла ближе к женщине — и посмотрела прямо в глаза.

— Вы назвали меня «возможностью». Но знаете, кто сделал из меня человека? Он, — она показала на Даниэля. — Он учил меня плавать, водил к врачам, терпел мои кризисы, забирал из школы, сидел со мной ночами, когда у меня была температура. Он смотрел постановки, которые никому не были нужны. Он готовил мне макароны, когда я боялась всего на свете. Он — мой папа.

Женщина нахмурилась, словно от яркого света.

— Ты ребёнок, ты ничего…

— Я не ребёнок, — перебила Лили. — Я — выбор. И я выбираю остаться здесь. С ним. Не ради наследства. А потому что здесь — дом.

Слово «дом» прозвучало как приговор.

Женщина ещё пыталась спорить, угрожать, давить. Но что-то в её лице постепенно менялось: то ли раздражение, то ли усталость, то ли осознание, что контроль ускользнул.

В конце концов она вышла, оставив после себя запах дорогих духов и холод пустоты.